Семейное поле Слободчиковых: три взгляда на одно дело

«Дети должны воспитываться не для настоящего, а для будущего, возможно, лучшего состояния рода человеческого», — писал беспокойный старик Иммануил Кант. Этот фундаментальный принцип работает и в более локальных масштабах, без замаха на благо всего человечества — на то он и принцип. Проще говоря, отец становится опорой своим детям, чтобы однажды они стали опорой для него. Это не идеальная формула: здесь много переменных и мало констант, но все же.

По крайней мере, она сработала в одном отдельно взятом хозяйстве — КХ «Слобода» Ребрихинского района. Его создатель, фермер «первого эшелона» Алексей Слободчиков, шестнадцать лет назад в одном из интервью с осторожностью говорил о будущем своих детей и их месте в семейном деле. Крестьянство он называл занятием ответственным и рискованным. «Пожелал ли бы я своим детям продолжать мое дело? Не знаю, вопрос сложный. С одной стороны, конечно, хотелось бы, чтобы сыновья пошли по моим стопам, а с другой — надо, чтобы человек получал удовольствие от работы, чтобы дело было по душе», — говорил в 2010 году Алексей Федорович в нашей книге про алтайских фермеров.

В итоге судьба сама привела его детей к тому, что начиналось 35 лет назад. Сына Алексея — прямой дорогой, Егора – более извилистым путем, но сегодня «Слобода» — это фамильное (в самом прямом смысле) дело Слободчиковых: отца и сыновей.

Примечательно, что на нашу просьбу об интервью откликнулись все трое: глава семьи Алексей Федорович и его сыновья — Алексей и Егор. Поэтому разговор получился долгим (шутка ли — два часа диктофонной записи!) и многослойным.

ЧАСТЬ I. ВЫБОР ЕГОРА

«Всякий раз, когда стоишь перед выбором, будь внимателен: не выбирай то, что удобно, комфортно, респектабельно, признано обществом, почетно. Выбирай то, что находит отклик в твоем сердце. Выбирай то, что ты хотел бы сделать, невзирая ни на какие последствия». Ошо, индийский мыслитель.

— Егор, начнем, пожалуй, с тебя. Хозяйству в этом году исполняется 35 лет. Тебе, судя по всему, примерно столько же?

— Да, я тоже появился на свет в 1991 году — мы с хозяйством ровесники.

— Для Алексея Федоровича это был во всех отношениях знаковый год — урожайный и богатый на исторические события. А вот интересно: ты с ранних лет понимал, чем занимается отец?

— Ну конечно, я с детства постоянно был рядом с отцом. Когда учился в школе, потом в университете — помогал. Правда, по образованию я к сельскому хозяйству никакого отношения не имею.

— Почему-то воображение рисовало твой диплом из АГАУ…

— Даже близко нет! Я окончил Институт экономики и управления при АлтГТУ по специальности «финансы и кредит». После политеха пять лет работал в банковской системе. А потом принял решение вернуться домой.

— Очень интересно! Вообще-то давно устоялся обратный тренд: молодежь уезжает учиться в город и там всеми силами старается закрепиться. У тебя это вполне получилось — диплом финансиста, хорошая перспективная должность. И вдруг — возвращение в Ребриху! Необычное решение.

— Конечно, и у меня был соблазн жить в городе, работать в офисе. Я начал карьеру в одном из банков в отделе кредитования юридических лиц, дорос до бизнес-аналитика. Потом перешел в другую структуру, но быстро понял, что от перемены мест слагаемых сумма не изменяется. С одной стороны, мне уже не хотелось вариться в этой кухне, а с другой — сама сфера стала настолько понятной, что все начало казаться обыденным.

— Понятно, захотелось выйти из зоны комфорта. Кстати, это ведь настоящий поступок – принять решение, понять, что надо менять свой путь. Сил и решительности хватило бы на такое не у всех – поменять город, определенный статус, комфортный банковский офис – на село, на совершенно новое направление. Интересно, родители были рады возвращению сына?

— Наоборот! Были против того, чтобы я бросал работу в банке. Но меня уже настолько все там отталкивало, что вопрос смены деятельности был фактически решен. Мы с отцом поговорили и определили, что кафе и пекарня станут моей зоной ответственности. Примерно год ушел на то, чтобы все наладить и запустить.

— С этого момента — поподробнее. Пекарня у вас ведь существовала и раньше, причем довольно давно?

— Да, она была построена еще в 1995 году. Пришла пора модернизации: мы полностью перестроили здание, увеличили площадь, изменили концепцию. Практически все сделали заново — установили новое оборудование, провели ремонт, в целом привели производство в порядок. Разумеется, не в одиночку — с помощью отца и брата.

— Сейчас все звучит так, будто это делалось по щелчку пальцев. Но наверняка были трудности: ты — банкир, а тут совершенно новая сфера — хлебопечение, технологии, оборудование…

— О пекарском деле у меня действительно было самое общее представление: что есть батоны, а есть буханки. Рынок мы специально не изучали — пекарня уже работала, просто была закрыта на реконструкцию. Часть коллектива сохранилась, люди понимали, что делать после запуска. Те, кто уже работал, доучивались с помощью специалистов по наладке оборудования.

— И все же — насколько сложно было «въехать» в тему?

— Сказалась университетская база. Политех дал не только понимание финансов, но и основы анализа бизнеса. Заходя в пекарню, я понимаю: это пищевое производство, есть технологические карты, есть раскладки по продукции. Из этого складывается экономика. И знания, полученные в университете, помогали анализировать каждую линейку.

— Егор, ты ушел из банковской сферы, потому что там все стало казаться обыденным. А здесь — интересно?

— В этом и суть: мне было интересно заниматься пекарней, а сейчас интересно работать с финансами всего хозяйства. Потому что каждый день появляются новые задачи, новые цели. Здесь нет рутины — ты постоянно в поиске.

— А с кафе тоже все получилось? Как возникла идея развиваться в этом направлении?

— Кафе стало естественным продолжением пекарни. Сначала это была просто линия раздачи — можно было купить булочку и тут же съесть ее с кофе или чаем. Полноценного меню не было. Но потом решили сделать настоящее кафе. Честно говоря, оно не приносит особо денег — скорее, наоборот. Но в центре села должно быть такое место, и для отца это во многом значимый социальный, имиджевый проект. Кафе может быть временами убыточным, но зато есть пространство, где можно нормально пообедать или поужинать.

— Да, кстати, очень уютное место — современное, светлое, чистое…

— Если смотреть на него исключительно как на бизнес, то, опираясь на цифры, его давно стоило бы закрыть. Иногда я даже намекаю на это отцу — особенно когда бухгалтер приносит отчет с убытками. Но это такие эмоциональные моменты. На самом деле кафе работает, себя обеспечивает, там заняты люди. Плюс там готовят обеды для тех, кто работает в поле — а это еще один серьезный аргумент в его пользу.

КУРС МОЛОДОГО БОЙЦА

— Егор, пекарня обновлена, кафе работает. На это у тебя ушел год. Теперь ты отвечаешь за экономическую составляющую предприятия. Явно нужны знания уже сельхознаправленности.

— Конечно. Когда я начал глубже включаться в работу хозяйства и брать на себя не только финансы, но и агрономию, стало ясно: нужно учиться. Сначала думал поступать в аграрный университет, но это долго. При этом я понимал, что у меня есть пробелы — особенно в агрохимии. Нужен был своего рода «курс молодого бойца». Я нашел такой в Алтайском институте повышения квалификации, где отучился на специалиста по защите растений. По итогам выдается диплом, но это точно не «корочка ради корочки». Сам процесс обучения был очень полезен: в сжатом виде нам дали большой объем знаний, плюс преподаватели были сильные.

— Ты глубоко погрузился и в финансы, и в агрономию.

— Постепенно пришло понимание, что отцу нужна наша с братом помощь. Это довольно типичная ситуация: дети вырастают и приходят уже с заделом на смену. Нам самим хочется, чтобы отец больше отдыхал, а для этого мы должны быть готовы брать на себя ответственность.

— Как у вас распределены роли?

— Я отвечаю за финансы и агрономическое направление, плюс трейдинг — что и когда продавать. Мой брат Алексей окончил политех по специальности «технология хранения и переработки зерна». Он главный инженер и отвечает за всю технику. Его зона — бесперебойная работа машинно-тракторного парка и оборудования. Я туда не лезу: не мое и, честно говоря, неинтересно.

— А ему, наоборот, нравится?

— Ему в железе разбираться — в кайф! Он спокойно может сам разобрать машину до винтика. Всю душу вкладывает, техника – это точно его призвание.

— Не возникает ли сложностей из-за такого «троевластия»?

— Нет. Во-первых, общее руководство остается за отцом. Во-вторых, ключевые решения мы обсуждаем втроем. Папа — директор ООО «КХ «Слобода», все документы идут через него, но от рутины мы его по максимуму освободили. Управление у нас спокойное, рабочее. Зоны ответственности есть, пусть и с несколько размытыми границами.

А вообще, был показательный момент: в прошлом году, в разгар посевной, папа взял и уехал на рыбалку. Для нас это было настоящее достижение — значит, можем его разгрузить и дать отдохнуть.

**

ЧАСТЬ II. ПУТЬ ОТЦА

«Бедные крестьяне — бедное государство, богатые крестьяне — богатое государство».

Иван Тихонович Посошков, первый русский экономист-теоретик.

— Алексей Федорович, сейчас многие фермеры первой волны подошли к моменту, когда нужно задумываться — кому передать хозяйство. И далеко не всегда дети готовы идти по стопам отцов. Нет ли ощущения, что вам в этом смысле просто очень повезло? При том, что вы, насколько мы знаем, были не в восторге от решения Егора оставить работу в банке и вернуться в Ребриху.

— Я не то чтобы был против. Я был очень сильно против! Просто представьте: парень — ведущий аналитик в крупном банке, офис, галстук, чистая рубашка. К тому же со школьной скамьи мечтал об этом. Его классный руководитель рассказывала, что он еще в восьмом классе заявил: будет банкиром. Мы с женой, конечно, пытались его отговорить, но в итоге просто приняли решение сына. Родители все-таки не истина в последней инстанции. А сейчас я вижу, что на своих детей могу положиться — и это радует. Они могут даже отправить меня на охоту или рыбалку в разгар страды. Дожил до светлого будущего!

— Да-да, наслышана. А вам не тяжело постепенно передавать бразды правления?

— Нет. Я понимаю, что в моем возрасте тянуть этот воз в одиночку уже сложно. Плюс все очень быстро меняется. Вспоминаю своего отца — он говорил: «То, что вы сейчас знаете, для меня — темный лес». Теперь то, что знают Егор с Алексеем, — это уже темный лес для меня. И это нормально.

— Часто говорят, что дети должны добиваться большего, чем их родители. Вы как-то упоминали, что в Ребрихинском районе в начале фермерского движения было около ста хозяйств. Сколько из них дожило до сегодняшнего дня и смогло отметить 35-летие?

— Да, нас было около сотни, плюс-минус. Сейчас осталось около тридцати хозяйств, где жизнь еще теплится — в той или иной степени. Тех, кто более-менее уверенно стоит на ногах, можно пересчитать по пальцам. Среди них встречаются и совсем небольшие хозяйства — главное, чтобы люди были с руками и с головой.

— Алексей Федорович, как вы думаете, почему происходит такой отток? Фактически большая часть хозяйств, стартовавших в начале 1990-х, не дожила до сегодняшнего дня. Это из-за цен на сельхозпродукцию? Или, может, не всем удалось вырастить смену? Какие вызовы оказались непреодолимыми?

— Думаю, все вместе. Малые хозяйства закрываются в первую очередь. У них совершенно другая экономика: времени и труда вкладываешь столько же, а объемы несопоставимы. Плюс все эти ФГИСы, отчетность, разрешительные документы — нагрузка одинаковая и для мелкого, и для крупного хозяйства.

Вот простой пример. Есть фермер с 400 гектарами, из них 200 — под пшеницей. Без удобрений, без средств защиты растений, по классической технологии. В хороший год он получит 20–25 центнеров с гектара, в плохой — меньше. В итоге — максимум 400 тонн. И при этом на него ложится та же бюрократическая нагрузка, что и на хозяйство, которое молотит 5–6 тысяч тонн.

— Плюс плавающие пошлины на пшеницу, которые, по мнению многих, давят на внутренний рынок, и вывозные пошлины на рапс и лен. Вы уже считали потери?

— В первые годы мы просто обалдели! Ситуация временами была близка к критической. Случались годы, когда мы действительно зарабатывали, а потом — провал по ценам почти вдвое. Пришлось свернуть все инвестиционные проекты. Это было очень болезненно.

Сейчас, конечно, привыкаешь ко всему, и в этих условиях тоже будем работать — куда деваться. Но вопрос в другом: дошли ли мы до края? Потому что лучше не становится.

И главное — ради чего все это? Я видел цифры: за четыре года за счет плавающих пошлин бюджет получил 470 миллиардов рублей. Из них до крестьян довели только 42 миллиарда — около 10%. А теперь смотрим дальше: продажи сельхозтехники упали, площадки дилеров забиты, заводы отправляют людей на четырехдневку. За ними проседает металл, дальше — вся цепочка. Если вдуматься, государство без этих пошлин могло бы заработать больше, просто дав рынку нормально работать. И крестьяне не остались бы в проигрыше.

СТАТИСТЫ ВМЕСТО СТРАТЕГОВ

— А вам удается обновлять технопарк в нынешних условиях?

— В прошлом году купили опрыскиватель — и все. Недавно разговаривал с начальником райсельхозуправления. Он с надеждой спрашивает, не покупали ли мы технику в первом квартале. Отчет в Минсельхоз нужно сдавать. А по району за три месяца — ноль. Ни одного трактора, ни одной сеялки. Говорит, такого еще не было.

— Никогда такого не было — и вот опять…

— Да. И тут есть еще момент. В каждом районе есть сельхозуправление. Люди там работают, выполняют свои задачи. Но само слово «управление» предполагает анализ, стратегию, тактику. А на деле получается статистическое агентство. Кроме цифр ведь нужна обратная связь! Чиновники должны не только собирать данные по урожайности и площадям, но и доносить наверх наши проблемы и ожидания.

Я в сельском хозяйстве еще с советских времен, многое помню. И сейчас вижу, как мы снова заходим в ту же спираль — и никаких выводов не делаем.

— Вернемся к вашему хозяйству. В 2010 году у вас было 2400 гектаров. Как изменилась площадь за это время?

— Сейчас у нас чуть больше 5 тысяч гектаров. В основном приросли за счет тех хозяйств, которые закрылись и освободили землю. Самый серьезный рост произошел в последние годы: с 2800 до нынешних 5000 гектаров.

КАК ВЫЛЕЧИТЬ ОВРАГ?

— Про технологию расскажите немного.

— Земли стало больше, но увеличивать посевы будем постепенно. В прошлом году было 3500 гектаров, столько же планируем и в этом. Мы работаем по No-Till и придерживаемся принципа: лучше качественно отработать меньшую площадь, чем распыляться и не справиться. Плохой урожай мы ни собирать, ни выращивать не любим. А при текущих ресурсах качественно обработать все 5 тысяч гектаров пока сложно.

— То есть вы будете наращивать технику и уже от этого «плясать»?

— Да. Планируем докупить комбайн, увеличить мощности хранения. Уже сейчас хотим усилить подработку зерна, остальное — постепенно. К посевной 2027 года выйдем на 4 тысячи гектаров, а еще через пару лет — на все 5 тысяч.

— Вы хотите полностью перейти на No-Till?

— Стремимся к этому. И не в последнюю очередь из-за ландшафта. Когда поле ровное — это одно. А у нас постоянная проблема — водная эрозия, особенно вдоль Барсучихи. Оврагов там было огромное количество. Мы их каждый год «лечим»: весной нанимаем грейдер, ополаживаем склоны. Если такие участки пахать — эрозия только усиливается, как раковая опухоль. А так приходишь весной — и видишь результат.

— «Лечить овраги» — звучит почти как миссия. А как это происходит на практике?

— Мы нашли свой способ — используем льняные тюки. Льняная солома плохо разлагается. Мы ее скручиваем в рулоны и укладываем в овраг «с горкой». Весной талые воды идут, тюки замедляют поток, удерживают почву и впитывают часть влаги. В итоге овраг перестает расти, а поле стабилизируется.

— Это ваша разработка?

— Да, сами до этого додумались. Сначала думали, чем можно засыпать овраг. Везти туда мусор — не вариант. Нужно что-то органическое и объемное. Льняная солома подошла идеально. К тому же она долго разлагается и плохо утилизируется. При высокой урожайности ее слишком много. А тут — и поле очистили, и овраг «вылечили».

Соседи потом подсмотрели, стали делать так же.

— На таких участках потом можно сеять?

— Нет. Задача другая — остановить эрозию. И с этим метод справляется.

— А все пожнивные остатки льна идут на это?

— Нет, еще много остается. Долгое время думали, как ее утилизировать. В прошлом году появились ребята, которые делают из костры топливные брикеты, а из соломы — строительную паклю.

Хотя для No-Till солому лучше оставлять в поле — то, что мы делаем, не идеальный вариант. Сейчас ищем сорта с более ломкой соломой, чтобы она лучше разрушалась и не мешала посеву.

И, конечно, нужен комбайн, который равномерно распределяет солому. Наши старые машины ее просто выбрасывают кусками — и на этих «пятнах» потом ничего не растет.

ЗРИ В КОРЕНЬ!

— У меня вопрос к Егору, который отвечает за агрономию в КФХ. Что вы сейчас сеете? Меняете ли структуру севооборота в сторону большей коммерческой эффективности или придерживаетесь классики?

— Как бы точнее сказать… нужно ведь и невинность соблюсти, и капитал приобрести (это комментирует Алексей Федорович, — прим. авт.).

— Эх, это бы в заголовок! И как сегодня достигается этот компромисс в нелегком деле растениеводства? Егор, тебе слово.

— Во-первых, выручает соя — ее можно выращивать два года подряд на одном поле. Во-вторых, мы ищем нетипичные комбинации чередования культур. Обычно как: после рапса сеют пшеницу или другой злак, затем — широколистную культуру. А мы смотрим шире: какие культуры наиболее маржинальны и при этом не вредят друг другу.

Например, пробуем уходить от привычного деления «зерновые — широколистные» и ориентироваться на тип корневой системы. Проще говоря, в один сезон сеем культуру с мочковатой корневой системой, в следующий — со стержневой.

— И что дает такой подход?

— Разные корневые системы работают на разных уровнях почвы. Если два года подряд сеять культуры с мочковатой системой, они «съедают» верхний слой, а нижние ресурсы остаются недоступными — и на второй год урожай проседает. То же самое в обратную сторону.

Сейчас мы как раз ищем оптимальные сочетания: пробовали гречиху после льна, рапс после сои, чечевицу после рапса.

— И если эксперимент окажется удачным, готовы серьезно пересмотреть традиционный севооборот?

— С одной стороны, понимаю, что мы поиграем в это — и все равно частично вернемся к более классической схеме. С другой — у нас есть пары примерно на полторы тысячи гектаров, и мы можем позволить себе два-три года экспериментировать. По крайней мере, попробуем пожить в этой логике.

ИГРА В РУЛЕТКУ

— У каждого фермера своя стратегия продажи урожая. Кто-то хранит и ждет лучшей цены, кто-то продает сразу и спокойно живет дальше. Вы к какой категории ближе?

— Вообще, хорошо, когда есть возможность хранить два урожая. Один — на текущие расходы и развитие, второй — как беспроцентный депозит. Это своего рода финансовая подушка. Потому что заходить в уборку с пустым счетом — сомнительная стратегия.

Конечно, можно держать деньги в банке, а не зерно на складе. Но мы не знаем, какая будет инфляция и сколько эти деньги будут стоить через год.

— То есть вы все-таки склоняетесь к стратегии «подержать и подождать»?

— Последние два года показывают, что максимальная цена на рапс и лен формируется в сентябре — сразу после уборки. Экспортеры как раз под это и заключают контракты. Мы по этим культурам работаем напрямую с импортерами — объемы уже позволяют. Например, в прошлом году продали целый поезд льна в Китай.

С рапсом похожая ситуация. Да, сейчас его в чистом виде не экспортируют из-за пошлины и истории с ГМО, но если смотреть на лен: осенью мы продавали его по 39 тысяч за тонну, сейчас — максимум 33–34.

Хотя, конечно, стопроцентно угадать невозможно. Был год, когда мы продавали рапс осенью по 32 тысячи, а весной он доходил до 39. Это, по сути, игра в казино: у фермеров нет полного объема информации, чтобы делать точные долгосрочные прогнозы.

Плюс нужно учитывать сопутствующие факторы. Допустим, ты продал рапс осенью по 32 тысячи, зато сразу купил диаммофоску по 36, а не по 40 тысяч весной. Или положил деньги на депозит — и проценты перекрыли возможный рост цены.

— А как у вас в прошлом году сложилось с пшеницей?

— Мы сеяли всего 264 гектара — это была, скорее, экспериментальная площадка. Ребята работали с разными сортами. И эксперимент, по сути, удался: получили 1800 тонн. Это почти 70 центнеров с гектара.

Кстати, в защиту зерновых: в прошлом году даже при урожайности 40 ц/га пшеница третьего класса была бы выгоднее той же сои. Потому что соя сейчас просела в цене примерно на 30% по сравнению с прошлым годом.

ЧАСТЬ III. ДЕЛО ТЕХНИКИ – ДЕЛО ЖИЗНИ

«Если желаете построить корабль, то не созывайте барабанным боем людей собирать древесину, не распределяйте между ними работу и не отдавайте приказы. Вместо всего этого научите их тосковать по бескрайнему морскому простору».

Антуан де Сент-Экзюпери, писатель.

Вот мы и дождались старшего сына Алексея Федоровича, Алексея Слободчикова. Он пришел в хозяйство практически сразу после окончания университета — едва высохли чернила в дипломе. В 2009 году Алексей начал работать в «Слободе» в должности исполнительного директора, постепенно набирая опыт и погружаясь во все производственные процессы.

Его профиль — технология хранения и переработки зерна — оказался более чем востребованным: в хозяйстве работала собственная мельница. Помните, был период когда небольшие мукомольные предприятия работали по всему краю? Но потом пришла эра крупных переработчиков – и мелкие мельницы позакрывались.

Алексей Слободчиков-младший – человек, нашедший свое призвание. Машины, агрегаты, механизмы – для него это целый мир.

Неудивительно, что сегодня за старшим из братьев — буквально весь технический контур «Слободы». Инженер по складу мышления, Алексей может разобрать до винтика (и, что важно, собрать обратно!) практически любую сельхозмашину.

— Алексей, вы — старший сын, давно работаете вместе с отцом,  фактически сразу после университета. Это был осознанный выбор с детства?

— Я учился по направлению «технология хранения и переработки зерна». У нас уже работала мельница, поэтому, наверное, изначально был внутренний расчет — получить образование с практическим применением в семейном деле. Преддипломную практику проходил здесь, в районе — как раз весна, подготовка к посевной. Я тогда больше наблюдал за делами отца, но было интересно. Плюс с детства часто ездил с папой по полям. Так что все сложилось довольно закономерно.

— У вас инженерное образование в сфере переработки зерна, а сейчас основной профиль — техника. Как вы смотрите на вопрос выбора техники сегодня? На что ориентироваться аграриям: на технологичность, надежность, цену?

— На все сразу. Во-первых, надежность — это важно, пусть и не единственный фактор. Во-вторых, производительность. И обязательно — ремонтопригодность.

Если дилер продает технику, он должен обеспечить наличие запчастей и нормальный сервис. Сегодня никто не будет покупать сложную и дорогую машину, если нет уверенности, что ее быстро вернут в строй. А ломается любая техника, какой бы хорошей она ни была.

— Какие вызовы сейчас стоят перед теми, кто решается на покупку новой техники?

— Серьезные проблемы начались несколько лет назад, с введением санкций. В конце 2021 года нам понадобился трактор среднего тягового класса, мы заказали New Holland. Пока он ехал, начались известные события, и трактор застрял в Болгарии.

Нужно было подтверждать его целевое использование, и не факт, что его вообще бы отправили. В итоге дилер предложил альтернативу — трактор меньшей мощности, но уже в наличии.

— Решили, что лучше синица в руке?

— Да. Взяли ту же марку, но проще по комплектации и чуть слабее по «лошадям». Зато быстро получили, еще и разницу в цене нам вернули.

— Но если говорить шире: бывает, что техника объективно нужна, а экономика хозяйства пока не позволяет ее купить? Тем более вы расширили площади.

— Конечно. Нам сейчас дополнительная техника требуется. В прошлом году мы уже почувствовали небольшой дефицит. Но критической ситуации нет — посевную проходим нормально.

Из последних покупок — опрыскиватель Jacto. Для нас это серьезный технологический шаг вперед.

— Крутая машина. И недешевая. Брали в кредит?

— Да. Сейчас с кредитами сложнее, но все равно без них никуда. Раньше льготные инвестиционные кредиты под 5% были действительно удобным инструментом — инфляция их «съедала». Даже при наличии собственных средств многие ими пользовались.

Сейчас условия жестче, но льготные кредиты все равно лучше коммерческих. Нам еще повезло попасть в квоту — ее в данный момент сокращают.

— По уборочной технике вы, насколько я знаю, отдаете предпочтение «Ростсельмашу». Почему?

— Для наших условий это наиболее подходящий вариант. Мы сеем много льна, а для него важна классическая схема молотильной системы — барабан и клавишный соломотряс. Роторные машины с этим хуже справляются. Если у комбайна не та компоновка — лен просто не возьмешь.

Но парк техники для хозяйства достаточный, спокойно ждем новую посевную – у нас все готово. Еще несколько дней – и начинаем новый сезон!

**

ОТ РЕДАКЦИИ

Можно по-разному говорить о сельском хозяйстве — через цифры, технологии, рынки. Но в конечном счете все упирается в простую вещь: кто и зачем этим занимается. В «Слободе» это уже не просто хозяйство. Это дело, в котором у каждого своя роль — и общее понимание, ради чего все это.

Здесь умеют считать, спорить, рисковать, ошибаться. И при этом — держаться за главное. Наверное, именно так и выглядит та самая формула, о которой писал Кант: когда дети становятся продолжением не только дела, но и смысла, в который это дело когда-то было вложено.

Авторы: Мария ЧУГУНОВА, Максим ПАНКОВ.